Имперскае актёры, у вас ролей до хрени!

Вы - вечные герои в отвратной мутной пене.
Зовут вас комиссарить на ложной баррикаде -
на клоунских подмостках.... Политики? Нет, бляди!

Они своё урвали от мутного бабла,
оставив вам медали бездушного дерьма.
Бездушные пантоны в былое опадут -
гамаши и кальсоны в срачьё вас угребут.

Как Биглера когда-то - кадета и придурка,
вас вынесет, ребята, по смрадным закоулкам,
и там ваши тщеты дорваться до себя
наткнуться на запреты нехлюйства и вранья.

Народные позёры, кривляки, дураки!
Да разве вы актёры? Вы просто мудаки!

******

**** Оранжевое сволочьё на русскую поэзию Оранжа не дало ни копейки! В РФ оранжевое поэтическое русскоязычье в профессиональной литературной среде назвали «цветной» поэзией бархатных революций.

Если в лицо русскоязычным поэтам плюнет и Евромайдан – итог будет столь же очевиден. Без памяти о самом Евромайдане, его усилия быстро сойдут на нет… Их тупо сольют олигархи и антинародные политики, в очередной раз рвущиеся к власти! Это подло! Но так произойдёт завтра, если мы себя промолчим!!

В сорок дней киевских кровавых расстрелов - Небесной сотне светлая память! Слава героям!! А со славой Украине я готов ещё подождать…

******

Дитя трех революций, не время сладких дрём, поскольку Украина не жалкий лохотрон!
Вошли в судьбу и доска сурьезные деньки, поскольку мало лоску в традициях страны...

Дитя трех революций не хочет прозябать, как видно прав Конфуций: пора добро ковать!
Нет радости на свете, коль нет её в стране, где глупость жухло светит, а мудрость в трын-траве...

Дитя трех революций желает мир менять - однажды пробудившись, сон разума прервать.
Она ведь украинка - ей дорога страна, которая тропинку к свободе обрела!

Дитя трех революций в иные верит дни, ведь как сказал Конфуций: свобода - знак любви!

******

Вот оно время потомков. В моде – слияние лун, горные велосипеды, и олимпийский июль,
стейки и мидии в супе, морепродуктов квашня, наркобордель в Гваделупе и не пустая мошна.
А корифеи-поэты сверхиронично и зло в годы циничного гетто точат своё ремесло.
Мы говорим без обиды, стейк подтекает в соку... Впрочем, имеются виды слопать его под рагу.

Ханжества веки далече, в моде отпетая рать: ноги забросив за плечи, шустро идёт воровать.
А не урвав ни на йоту, вырвет кому-нибудь глаз, или, что проще, в охоту, сбросит с Земли как балласт.
Вычислит в миг, закопает и прикатает катком… Впрочем, иной раз бывает счастье коньячным глотком.
Слушать чужую браваду мне по годам ни к чему - слышал судьбы канонаду, мерил беду наяву.

Но не писал ироничных устрично злых буффонад! Мидии в супе? Отлично! Черные клоуны?! В ад!!
Хватит нам ёрничать, братцы, – те, кто способен творить – нам ли в шутах оставаться, нам ли баклушами быть?
Снился мне сон тривиальный, будто бы средь баррикад я восстаю эпохально против земных буффонад,
против кичливого века, против резонного зла в день, когда рядом со мною встала поэтов родня!

И велеречие эха выскребло души до дыр, – искренней строфикой века правды восстал Мойдодыр!

******

Проступает обыденность странного свойства – митинговость впивается в ритмы дождя
переулками неба бредет беспокойство в позументах мелодий грядущего дня.
Пересортица весей жует бутерброды и живет на Кресте без обложки и схим,
потому что платить по счетам идиотам не придумано нынче: Отечество – дым!..

Мы с Ириной в подземке – снуют покемоны,вдруг, ба!, – Кручик с женой, не подавши руки.
Ну, и ну… А поэт ведь, духовные гоны отошли навсегда… Жмут души сапоги.
Это было вначале, а после – растленье: над подобным трюизмом оранжевый флаг –
разбрелось по квартирам мое поколенье и загрузло в себе в непробуд-сапогах.

Пересортица душ, пересортица знаков – на душе кривокрюк – черных дней волкодав.
Мне приятен Майдан – вышел я и заплакал: мы – проср@ли своё, ну, а он – угадал!
Не придуманный сленг украинских сторечий, – не един, но могуч украинский язык, –
пробуждается зов от надежд человечьих… Эй, поэт, да куда ты? Останься, мужик!

Ты послушай, они говорят на "паленке" перезревшего зла перешедшего в боль.
Не корми ты метафор их прошлой сгущенной, а круши и твори "новояз", марамой!
Да куда вы, ребята, поэты, стилисты, да куда ты умчалась от правды, попса –
Псе’народные тоже, в мать вашу, артисты… Если вызрела площадь – молчать ей нельзя.

Сколько прибыло их? Говорят – к миллиону батальоны бесправных, но гордых борцов…
Я не вижу творцов долгожданных колонны, – разобщились они на детей и отцов.
Зуд мобильных кручин – телефонные тесты: над страною молва, а в дебильниках – срыв.
И опять, в вашу мать, это ж братцы не честно, что шикует над нами конкретный дебил!

Проволочки тусовок в политике в моде – все гундят при народе о мерах на ЗА…
Впрочем ЗАВТРА уже наступило, блин, вроде, так к чему же давить на упор тормоза?
Расскажу, как всё будет – я видел – в исходе, поезда и автобусы вдруг подадут,
и Чернобыль идей, не расхлябанных вроде, по просторной стране все с собой развезут.

И останутся дворники – мыть камнепады, и останутся пекари – печь пирожки,
и останутся лекари, бл@ди и пабы, детутатов-козлов воровские дружки…
Разве стоит о том, пока время Пречистой над столицей – оранж и молитва икон,
в каждой новой душе много краски лучистой, и подобная блажь не проходит на кон…

Я не знаю – молиться, напиться ли, плакать, знаю точно, что снова приду на майдан,
И на чванство поэтов мне "русских" накакать – я ведь тоже поэт, значит, мир не пропал!
И родные семитские теплые лица я увижу вполне с разнохлопцами дня.
Тяпнем мы самограй, как в народе годиться, и ужремся за Родину – ревности для!

Ну, а кто не поэт, а из слов балалайка – ты сюда не ходи, хоть метафор знаток…
Украинский народ – не ходок-попрошайка – Он за правдой пришел, понимаешь, браток!
Говори ты с ним нынче ну хоть по-зулусски! Он за правду привержен –общения для:
украинским,
на идиш,
иврите,
на русском,
на английском,
на польском,
немецком,
французском,
и поверь мне, – общаться народу ПОРА!

Завтра всем раздадут проездные талоны, – и разъедется НАЦИЯ строить и петь,
но в резерве оставит колонн батальоны и оркестров луженных площадную медь…

А попса… Что попса? Разыграется снова… и проктологи им не помогут, друзья.
Впрочем, это известно, не мудро, не ново… Будут бабки сшибать – им иначе нельзя.

А поэты уснут – им оранжевый цвет это оттиск мечты в горе попранных лет.
Не будите поэтов и вы до поры… Доброй ночи, страна. Нищих духом храни…

Дай им сытость, а нам, дай покой без сует. Ненавидишь ты нас! Говорю, как поэт.

******

Мы плывём в табакерке уставших времён. Подле нас проплывают мечты островов,
а под ними – знамён закисают холсты, да кликуши печально корячат персты…

Им, кликушам, ужо не пройти никуда, пережевана в жом их истерик страда,
на которых они за работу свою получали порой – и бабло, и жратву…

Мы плывём в табакерке, начхать нам на тьму, что так долго и зло накрывала страну,
и в той тьме отрывалось отпето ворье, да народ придавил и спросил за своё…

Но упал вдругоряд чёрнопад воронья, будто падальщик вновь метит время ворья.

*******

Некогда выпить и белого чаю, чтоб на все сорок, со вкусом стократ…
Город палаток подобен причалу – кто-то пришёл, а кому-то назад…

Кто-то прибудет на берег турецкий, кто-то прибудет на Крест за жратвой –
мир половинчат давно не по-детски: кто-то при «фордах», а кто-то с сумой.

Где-то жратва в океанах посуды, где-то асфальт – тот же уличный бар…
Мы не равны, и к чему пересуды, если украден народный алтарь?

Если заведомо ведомо всем – власть толстосумов пришла насовсем!

******

Я отбуду свой десяток лет без амбиций и эмоций жухлых...
Ну, не дали мне велосипед – я от слёз при этом не опухну!

Коль уже проведаны сполна мною сны и траверсы в треть века,
жить хочу, планету возлюбя, просто оставаясь человеком!

Пусть порой уходят за порог те, в кругу которых жил и верил...
Я отныне впрямь не одинок, так как в человечество поверил!

Я отныне – гуру и пиит, проходимец, плут и Вечный жид!

******

Жратва из одуванчиков, мудилы из-под мышки –
от пальчиков до пальчиков обрезаны не слишком,
куражные, отпетые, отчаянные гады,
сплошь в ленточках, с обетами держаться до блокады.

Джидай от них отнекался – не мальчик для битья,
не Конотоп здесь ведемский, нет валенок, братва!
От марта и до августа – тусовка не для нищих:
здесь комиссарят денежки – они же и для пищи,
обилие водчоночки и звонких голосов,
пацаночки-погодочки в компании юнцов,
и тут же тетки-дядечки и бабушки старушки
при мегафонах фирменных орут:«жидво!» друг дружке.

А я бреду по Киеву, миляга Вечный жид,
играть в такие игрища душа мне не лежит…
Мне ведомо – оплачено подобное хамье,
а жизнь нуждой прихвачена, стенает: ё-моё…

******

Мы – дворовые дрожжи – ужасней и добрей,
чем где-нибудь, быть может, сто в невидаль царей!
Прижмём и обогреем, огреем кулаком,
зачать в пылу поспеем сто тысяч дураков!

Бабенки наши хватки на вечный неуют –
для них райком-палатки – шалашик, рай, капут!
Никто из них не блеет, мол, улица – дерьмо!
оплачено – сумеют прожить и здесь легко!

Какие наши годы – обычный секонд ряд
даёшь древко свободы и секса термояд..
Когда же миг приходит, и нас выносят прочь,
они дружков заводят… на траурную ночь.

Сшибают у пивнушек на рюмку пятачки,
стоят в осенних лужах – палаточки снесли…


г. Киев, март2004 г. -август 2006 г.

Веле Штылвелд: Международная смена или мир без стеснения, пионерская быль

Веня Сеточкин получил в лагере досадно-обидное прозвище “обнаруженец”. И ведь точно – где только Веничку не выносило.

В свои двенадцать курчавый с конопушками мальчуган носил вечно обсосанный на концах, вяло обвисающий на груди фабричный шёлковый галстук, застиранный до свекольного цвета ещё зимой, в интернате.

Летом этот галстук казался почти древнеисторическим ситцевым, и потому самым мрачным и никудышным на весь пятый отряд районного пионерского актива. С него всё и началось.

– Сеточкин, – сказала при знакомстве Алла Борисовна. – В таком галстуке тебе только в дежурства на кухню ходить. Туда мы тебя и запишем: на все четыре – от костра до костра.

– Это не честно! – возразил было Сеточкин.

– А честно пионерский конец равнять с комсомольским, а вместо аккуратненькой подушечки на союзном узле выкручивать танец кобры парнокопытной...

Вечером в палатке мальчишки уже смеялись:

– Слышишь, Веня, твой галстук не танцует по ночам танец кобры на парнокопытном кончике живота?

– Не-а... – вяло отвечал Веня.

– Оно и понятно, – не унимались озорники. – Ведь у тебя, Веничка, мягкий кончик.

– А то, подумаешь, вы особые жеребцы!..

Прервал общий трёп физрук Георгий Иванович, зашедший в палатку с “летучей мышью”, и за раскрытие темы галстучных и иных мягких кончиков отправил всех шестерых диспутантов хлорировать пустовавшие в это время окраинные Ме-Же, куда уже через пару дней, сразу после танцев, совершенно осмелев, наравне с мальчишками ходили все лагерные девчонки под непременный полонез Огинского. Свою собственную партию на губах исполнял в унисон со встречными-поперечными каждый.

А в тот первый вечер что-то щелкал себе и всем певчий дрозд, и под его феноменально-природную партитуру у нерасторопного Венчика при совершенно необъяснимых обстоятельствах именно в “Же” слетели в крайне правое бетонированное очко слабо державшиеся на потных заушинах и липком от стыда кончике носа большие плюсовые очки.

Ревнитель пионерской морали физрук Георгий Иванович, тут же прозванный за время отсутствия Гошей-в-хлорных-калошах, ушёл за пожарным багром, а потом в кромешной темноте при слабом свете всё той же “летучей мыши” уже сам дядя Миша – опытный лагерный истопник и бывалый сантехник долго багрил и пытался поддеть “тии чортови окуляры”. При этом дядя Миша посылал всех “на кульбабу” и смачно поминал всё тот же кончик живота, но уже в выпукло-отвердевшей внеконкурсной номинации.

Старшая добрейшая медсестра Клавдия Львовна после промывки водопроводной водой дополнительно вымыла очки ядовито-жёлтым фурацилиновым раствором, как будто Веничкины очки внезапно прихворнули на “говняную” простуду, и даже продезинфицировала затем их спиртом, налив при том по рюмашке, естественно, и себе, и дядя Мише, и Гоше-в-хлорных-калошах.

В расположение отряда из всех проштрафившихся мальчишек Венчик возвратился последним. Сверстники и сверстницы давно уже сладко спали и сопели себе в две дырочки. Только из крайней палатки отрядной Аллы Борисовны шли тихие проникновенные стоны под настоятельные просьбы-мольбы педагогически нерадивого физрука.

– Алка, стерва, пусти! – сипло басил недавний морализатор.

– А вот и не пущу, Жорочка! – строго, но затем почти ласково отвечала Борисовна. – А пущу, так не отпущу, – говорила она уже плотоядно. – Да пускаю же я тебя, глупого, – в голосе начинали звенеть уже капризные нотки. – Ты только больше не берись воспитывать моих маленьких глупых зайчат! Я сама как следует воспитаю... Ой, та-ю... Ю... А-у... Ы-у... У... – дальше голос отрядной засосало нечто, что внезапно затрясло щитовой корпус палатки и даже окрестные ей берёзы.

Далее в палатке отрядной ритмично заскрипели пружины кроватной сетки, плотно придавленные парой матрацев и взгромоздившейся на них промискуитетно-комсомольской парой погнавшей на всех парах распугивать мирно дремавших на берёзах глупых летучих мышей и странно поразив далеко не глупого мальчугана…

– Бог дал за окнами свет, дамы и господа!..

– Далеко не сегодня... Далеко не сегодня. Мешки и смешки начались в 1968 году. В лагере пионерского актива над Днепром...

...Словацкий пионерский отряд подвезли к лагерным воротам в пятом часу утра. Словаки и словачки в белых канатье из, конечно же “французской соломки” разбрелись маленькими группками по всему лагерю, спящему и приверженным светлым молочным эргрегором детских счастливых снов. И только немногие “жаворонки” повысовывались из палаток затем, чтобы, протря свои сонные глазки, увидеть ещё одних соцлагерных иностранцев. Им-то и показалось, что на отдельной лагерной территории в самый разгар солнечного пионерского лета открылся грибной сезон.

На деле же девчушки и мальчуганы в бело-сине-красных галстуках из Броно выглядели более статно и менее драматично, чем их советские сверстники.

Юные чехословаки навезли с собой 50-граммовые баночки с куриным паштетом из Австрии, с которой у центрально-европейской соседки, как говорится, было «Вась-Вась». Привезли с собою импортные подростки-детушки и кукол Гурвинека в комплекте с его стебанутеньким папой. От этих куколок всех немедленно повело – запахло чем-то более мягким, более домашним, чем дико кукарекающие по утрам пионерские радиогорны, от которых под ложечкой у кого только не ныло.

И, конечно же, привезли с собой иностранцы всяческие по размеру колоды затейливых и пикантных игральных карт с порношлюхами явно высшего арийского происхождения, из-за чего именно эти карты, а не фуц-Гурвинеки стали самыми желаемыми сувенирами, после которых по цепким рукам элитно-совковых щенят, активных в своём пионерстве, шли сами молодые словачки, сметанистые на вид, нов бледно-рыжих опалинах густых хлопьев веснушек, разбросанных по всему телу – от самых мочек очаровательных ушек и до пят, где и там их было, что опят придорожных...

Танцуй, танцуй, выкруцай, выкруцай!
Добру пецку не зруцай, не зруцай!
Добра пецка на зиму, на зиму.
Нема кожный перину, перину...

Загремели лагерные лабухи на вечеринках до самой маковки лета 1968-го...

Но до маковки лета и чехословацких событий было ещё далече и все эти русые да русявые, паленные да рыжие Катаржины, Маржечки, Индриги. Ружены, Божены, Иржички и Мадлены пленили сердца лагерных донжуанов, к коим вдруг по случайной нелепости причислили и стеснительного Вениамина, который просто оторопел, когда напротив его палатки поселили, правда, не шесть, как у советских мальчишек, а всего только четыре словачки: две Катаржины, Маржечку и Ружену.

Если честно и откровенно, то самым гадким утенком среди своих сверстниц-подруг выглядела Ружена, но у неё были потрясающе огромные, хотя и огненно-рыжие местами ресницы да еще непомерный рост, ибо от пяток до коленок было в ней росту столько же, сколько у самого низкорослого Венички от пяток и до бедер куда более чем у самой Ружены неузких и рыхлых.

Ружена оказалась невероятно мечтательным и прожорливым существом. Она с искренне добродушной улыбкой принимала угощение киевлянок и киевлян, и поглощала их со скоростью полёта американского космического корабля “Apollo”, так что в места общественного пользования тянуло её чаще других.

А тут ещё совпали у Руженки и Венички “отхожие” биоритмы. (Тот, кто рос в больших детских коллективах, знает – в жизни и не такое случается.) Вот и случилось как-то Веничке нечаянно обнаружить, что в кирпичном простенке между двухполюсником Ме-Же кто-то злонамеренный подковырнул и вышвырнул едва не целый кирпич, отчего однажды встала Руженка перед Веничкой своим “шпалистым” пятнистым тельцем во фрут, чем заставила невинного мальчика онеметь. Более всего же убили его её мощные плечевые веснушки, которые на следующую же ночь приснились Веничке в виде самой настоящей ягуаровой шкуры. Эта шкура увила его собой и с бедным мальчиком случилась поллюция, тогда как по жалобе самой словачки Руженки бедному лагерному слесарю-кирпичнику дяде Мише достался от обеспокоенного начальства отчаянный нагоняй.

Перепуганной девочке показалось, что за ней из-за рыхлой кирпичной кладки наблюдает какой-то отчаянный Джек-потрошитель в странном акваланге старинного противогаза (так живописно были описаны Веничкины очки), который, как бы это сказать по-русски, вполне был готов с большой охотой совершить с нею fuck (ах, это непереводимое слово!) и предпринять насилие, которое она едва ли бы так просто пережила. К тому же с ней уже однажды совершали в предместьях столичной Праги такое же жуткое насилие патриотически настроенные младочехи. От них несло чешским пивом, запахом американских сигарет и какими-то экстремистскими лозунгами.

– Ну что вы! У нас насилие не пройдёт! – свято заверил руководителя словацкого отряда расторопный инструктор из горкома ВЛКСМ. – У нас здесь нет ни младочехов, ни Джека-потрошителя, ни кого бы там ещё, вплоть до “марсиков” (обычно бродивших в одних плавках и прикрывая кожаной деловой папкой головы, но в нужные минуты выставлявшие их в виде одностороннего щита с тем, чтобы за столь импровизированным прикрытием повыворотить на показ своё восставшее вдруг межножие. “Марсики” в ту пору в окрестностях лагеря были, но при вечернем отлове их били смертным боем веслами от байдарок и увесистыми кулаками годованные лагерные физруки, в обычное время трутни и тунеядцы) – Далее следовало и более веское заявление – Мы советские люди! Мы – советский народ. А за моральное состояние советских людей я вам отвечаю конкретно.

После этого дядя Миша брал мастерок, раствор и кирпич и шёл восстанавливать порушенное статус-кво мест общественного пользования точно так же, как совсем недавно багрил из отстойника Веничкины очки. Видно за него и отвечал бравый инструктор, как и за ночную поллюцию Венички, вызванную столь необычной телесной оболочкой длинновязой словачки.

Даже для неё Веничка был кем-то эфемерно недовозрослым, хотя и стал причиной её стойкой сексуальной фобии, от страха которой сам же чуть позже её и вылечил. Просто в очередной родительский день нескладно-костлявую Руженку так никто к себе из элитных деток не пригласил и тогда Руженка сама позвала к себе в палатку столь же одиноко бродившего по воскресному лагерю Веничку и после этого два часа кряду настойчиво и упорно, а временами даже вполне порывисто и страстно учила его целоваться, тогда как где-то рядом в палатке у “золотой” молодёжи гремел портативный ленточный магнитофон расхожую песенку Владимира Семёновича: “...а принцессу мне и даром не надо,//Чуду-юду я и так победю...”

Целовала Руженка Веничку так, как если бы перед ней был не Веничка, а именно столь представляемый в её воображении ужаснейший Джек-потрошитель. Веничка был перед ней совершенно беспомощный, но опытная Руженка не облизывала мальчика как иные девочки карамель, посаженную на деревянную палочку в виде ярмарочного петушка. Нет, Руженка целовала мальчика трогательно, с должным очарованием, ибо губы у неё имели запах пряных альпийских трав, от которых у Венички голова шла кругом. К тому же девичьи губы источали какую-то особую упругую мягкость, которая пружинила в мальчике каждую частицу его юного существа. А, пройдя долгое и настоятельно-профессиональное обучение, он просто опьянел от смеси запахов руты и чабреца, в висках у него застучало кузнечным молотом, а в ушах зазвенели тонкие пронзительные колокольчики. Их губы то и дело свивались в связующем их сущности ритуале, отчего Веничке начинало казаться, что весь он начинает светиться изнутри каким-то странным солнечным светом и наполнятся тонким золотым воздухом...

Но заканчивалась бобина с песенка, в которой “отважный королевский стрелок” “Чуду-юду победил и убёг”, и измочаленные дети разбредались по своим пионерским палаткам согласно отрядной принадлежности. Веничка едва уносил свои подросшие разом ноги. В кармане у него лежали подаренные Руженкой карточные порнографические дивы и даже самый настоящий австрийский презерватив, который в тот же вечер из мальчишеского любопытства испытали на прочность, влив в него трехлитровую банку речной днепровской воды, по поводу чего был собран срочный педсовет, а сам презерватив изъят.

Ни Веничку, ни Руженку никто так и не выдал. Мальчишки стояли на своём и им свято поверили, что они просто нашли этот резиновый “прибор” и, о детская простота, признали в нём шарик, с которым взрослые обычно шли на майские демонстрации. Хотя бы в том, что это “взрослый шарик” мальчишки оказались правы. Им поверили и отпустили... Кого куда. Веничку, понятно, к Ружене. Ведь повторение – мать учения, рута, мелиса, мята, чабрец...

Ему было двенадцать. Немецкому мальчику Вернеру из социалистической Германии. Его никто не стал приглашать к себе в дом. Уж больно славянскими были черты его деревенского лица жителя Лейпцига. Стоял август шестьдесят восьмого... Лагерь пионерского актива на Трухановом острове сделали международным. Били в огромные овечьи барабаны и плясали хору поджарые болгары, мелькали в соломенных шляпах кокетливые акселирированные словачки, гоготали и лопотали на своём страшном фашистском матёрые молодые немцы.

Курт, долговязый тринадцатилетний приятель Вернера, всё время бродил по лагерю в обнимку с рыжеватой конопатой Урсулой, и требовал от неё рабской покорности. Проявления животной раболепности перед подростком были у девочки разнообразными: то вдруг перед обедом она падала перед ним на колени, то вдруг прямо на пляже лезла целовать Курту ноги...

В такие минуты к сладкой парочке тогда ещё незнакомого "Твикс" опрометью неслись руководители группы и переводчик, и что-то страшно строго гоготали над Куртом, пока он не отходил от своих дурацких затей... В такие минуты Урсула клепала на мир своими красивыми близорукими бельмами и по-дурацки шморгала носом. На лице у неё плыла отупело-похотливая, почти идиотская улыбка покорного полуживотного. Из-под махрового халатика выбивались упругие литые шары разжаренного мороженого, от взгляда на которое у многих парней и мальчишек начинали катиться слюнки и жарко пузыриться в штанах.

Продолжался родительский день. Немцев по домам разобрали всех. Кормить вишневыми и мясными варениками и украинским борщом. В лагере остались только старый руководитель (он уже был однажды в Киеве, в сорок первом) и сладкая парочка, да ещё Вернер. Вернера к себе страстно желал пригласить Веничка, но у них на двоих с матерью была одна крайне бедно обставленная комната. В такую комнату администрация лагеря, руководствуясь инструкциями ЦК Комсомола, рекомендовала не приглашать...

А Вернер всё надеялся, что к Вениамину его заберут, а мудрая мать всё не ехала и не ехала... Вскоре после ухода от Ружены (их обоих вспугнули чьи-то настойчиво громкие голоса, вызывавшие мальчишку к приехавшей посетить его матери) под мышкой у Венички оказался роскошный бархатный лев, который и сегодня, почти через тридцать лет, ещё не разлезся и не расползся по ниточкам и ворсинкам... Только львёнок и остался с ним, а Вернера забрала к себе какая-то страшно костлявая восьмилетняя девчонка Кристина, у которой в Киеве был двенадцатилетний живой братишка Максим.

Приехала и уехала мать, и мальчик остался почти одиноко бродить по лагерю, пока не добрел до "немецких" домиков, откуда доносились сначала ужасные вздохи, затем идиотский смех немки Урсулы, а после какой-то разговор, перешедший на уговоры и раздирающий душу вопль.

У палатки с вопившей Урсулой одновременно оказалось несколько советских детей и старый немец Отто. Он резко распахнул полог палатки, и тут все увидели совершенно голую, сгорбленно сидевшую на кровати Урсулу. Прямо на оголенные колени девушки всё время капал зажжённый перед её лицом расплавленный презерватив, а Курт разражался смехом счастливейшего на Земле человека, и всё ниже и ниже подносил к девичьему телу горящую резину.

Так бы и продолжалось всё время – вечность, но тут резко наотмашь, прямо по лицу, Курта ударил Отто. Он набросил на ноги Урсулы байковое одеяло, и только после этого возвратился к повалившемуся в угол палатки молодому садисту и сквозь зубы процедил ему прямо в лицо по-русски: "Жи-вот-ное!". Процедил так специально, что бы мы его поняли... А затем стал бить фашизоидного мальчишку ногами. Он бил его долго. Старый фашист бил молодого, всхлипывала Урсула, и так было до тех пор, пока их не развёл лагерный радист Николай. При этом он бросил:

– Довольно!... Свои фашистские штучки оставьте для себя, ребята, для вашего Фатерлянда, для вашей любимой Германии...

Уже перед закрытием смены, с тем, чтобы оздоровившиеся отпрыски своих родителей выглядели ещё лохматее, их повели помыться под душем. Требовалось отмыть речной песок и заеложенные тем же песочком царапинки. Иных явных поводов не было, разве что пришла директива, что где-то в очередной раз утонул нерадивейший на Земле пионер, отчего был то ли объявлен траур, то ли всеобщая педагогическая перестраховка. В иные годы в лагерях из-за подобной перестраховки иногда не позволяли купаться по несколько дней подряд в самые распрекрасно знойные дни.

Подготовка к походу в душевые оказалась весьма и весьма занимательной и многотрудной. Проверялось и многократно перепроверялось присутствие мыльниц, мыла, банных полотенец и отрядных эмблем, за которыми то и дело носились в палатку старшеньких в отряде девушек – существ основательных и дисциплинированных, среди которых наиболее серьезной казалась выделявшаяся своими зрелыми девичьими формами Данка Ковальчук с огромными серыми глазами и пышной за пояс косой. Она всё время переносила внешнюю суету и распарку вполне положительно, сидя на своей кровати у тумбочки, на которой лежала стопка эмблем и стояло раскладное зеркальце. В зеркальце Данка смотрела на себя внимательно и даже как-то “сурьезно”. На ней был какой-то откровенно взрослый блузон – весьма и весьма декольтированный, появляться на улицу в котором она не отваживалась, но зато в самой палатке чувствовала себя в нём вполне.

Из-под блузона выбивалась огромная и почему-то чуть даже румяная грудь. Такую грудь Веничка однажды уже видывал. Но та первая принадлежала его бабушке Еве и была обычно скрыта огромным бюстгальтером, за которым дедка Наум уезжал обычно на толкучку куда-то в Клавдиево, откуда возвращался пьяненьким и обычно радостно вскрикивал:

– Ева, золотко, меня опять пытались объегорить прямо на примерке, но я четко помнил, что чашечки бюста не должны наползать мне на уши. Те, что наползают мне на уши – это уже десятый размер, а у тебя, либн майс, только, слава Богу, девятый.

Веничку словно заклинило. Откуда у почти его сверстницы “слава Богу, девятый” он так и не постиг, но, увидев, приоткрыл рот и замер перед Данкой “ Додиком Ришелье”. Должно быть, и легендарный основатель Одессы однажды остолбенел оттого же. Но Данка только лукаво улыбнулась и подобно конотопской ведьмы окрысилась взрослой, почти старушечьей рожицей:

– Получил эмблему и брысь! Тоже мне пузатая мелкота... – И хотя Веничку вроде бы и вынесло к остальным суетящимся во внешнем мире мальчишкам, из транса он так и не вышел, в том же таки трансе он и вошел в помывочный предбанник, и очнулся только в теплых как патока руках отрядной Аллы Борисовны. Со всех сторон на него несли девичьи и женские форма, над которыми довлел бюст гогочущей над ним Данки и бедра Аллы Борисовны:

– Бейте его! Это Веничка! Точно придурко!

– Не бейте его, он ведь и точно пришибленный! Лучше завяжите ему полотенцем глаза, а мы его здесь рассмотрим!

– А давайте мы ему бантик завяжем. Правда, с волосиками у него не густо, но хотя бы на шею...

– Стоп, курочки! Нельзя над мальчиком издеваться. – Строго сказала Алла Борисовна. Глазеть он на вас будет не слишком. Я ему уже успела голову намылить. А мыло щиплет глаза. Так что он ничего особого не увидит. А вот если выйдет от нас замазурой всем нам стыд, да и только. Поливайте его, чем можете, и никому об этом ни слова!

– О, я и лейку взяла с собой! А у меня есть спринцовка, а у меня...

– Стоп! Никаких у меня! Много узнает – состарится! Приступаем!..

Сквозь мыльную пену к телу ошалевшего и онемевшего Венички потянулись девичьи пальчики. Они мыли и щипали его, ощупывая как пришельца, выпавшего из пролетавшего над лагеря НЛО, отчего Веничка только всхлипывал и сычал под всеобщую распарку и хохот.

Вдруг, как по команде, все процедура внезапно прервалась. В помывочную вошла пожилая лагерная медсестра Клавдия Львовна, затмившая своими формами и бедра Аллы Борисовны и грудь Данки-Данаи:

– Это надо же так по-дурацки истязать будущего мужичка! Мальчонка не собачонка. Отступитесь, бессрамницы. Где его там трусики, шорты. Наденьте все за него и немедля выставьте за дверь. Пусть парнишка продышится. Это надо не очки, так лобки...

– Что ещё за очки? – поинтересовалась Алла Борисовна. – Не те ли, что побывали в параше?

– Вот дамочка ты при теле, а мозгов ни на грош, – услыхал Веничка уже из предбанника, – зачем же так всё время одного мальчонку горошить. Ты б лучше, срамница, помолчала, а то ведь и о тебе по ночам березы филинам шепчут...

– Что шепчут, что шепчут, что... – раздались нестройно-тихие девичьи голоса. Сам же веничка уже догадывался о чём мог идти этот сказочный перетрёп. Конечно же, о Гоше-в-хлорных-калошах, который в это время мыл мальчиков, в то время как Веничка совершенно распаренный и обестыженный шел в направлении к палатке, где его уже не смущали заброшенные на шиферную крышу палатки шутниками его первые в жизни взрослые на верёвочках плавки.

Он спокойно снял с пожарного стенда большую совковую лопату и, ещё до прихода всей братвы и шаловливых девчат, стащил эти ужасные плавки вниз и зашвырнул их ближайшую мусорку. Отныне он, как и все, будет носиться по пляжу в обыкновенных спортивных трусах, нисколько не стесняясь засветиться своим маленьким, но не гордым слонопотамчиком. Ибо весь окрестный мир далеко далёк от стеснения, так почему же ему себя тем изводить…

…Наутро следующего после родительского дня понедельника, ещё до времени утренней лагерной линейки, чешский руководитель объявил притихшим словацким детям – всем этим русым да русявым, палёным и рыжим Катаржинам, Иржичкам, Индригам, Руженам, Боженам, Мадленам, что их страна находится в состоянии необъявленной войны с Советским Союзом.

Из-за остывшей бани, вечно недостроенной перегородки в легендарном Ме-Же, из-под отдалённых деревянных грибков весь день был слышен плач разделённых запретом на общение разноплемённых славянских детей.

март 1999 г., опубликовано в октябре-ноябре 1999 г.
в журнале «Лель ревью», г. Киев

Веле Штылвелд читает свою поэму Мольфар

Пишется то, что слышится, или первая годовщина Оранжевой революции…

Натиск – оттиск… Откровенье, а за этим – боль в глазах,
всевозможные сомненья и душа на тормозах…

Тулумбасы с рокировкой, зайцы в транспорте судьбы
да торговые чертовки, безоглядные плутовки,
продувные прошмандовки – мир доводят до чумы.

Грохнув смело в тулумбасы, доорались – всюду ложь:
продувные выкрутасы, всюду лясы и балясы,
придурасы новой расы глохнут... выжато... под нож!

Обрезают наши души то ли ангелы в ночи,
то ли те, кто съели суши и стащили кирпичи
наших будущих заминок, до которых не дойдёшь…
Без обыденных побывок стонут ангелы… под нож!

В тонком мире композиты паразитного хламья,
между ними – прозелиты – в Веру впавшая шудрА.
Им тибетская молитва: Мани Аум Падма Хум,
всё равно, что в ж@пе бритва: «Маня – даун, падло – кум!»

В том – и всё их ротозейство, в том – их весь иконостас,
непрерывное злодейство – ежедневно грабить нас!

******

Последняя связка духовных гранат, а дальше прожуй сервелат -
кроши и громи а-ся-сяй целибат - ты сам в нищете виноват!

Ублюдки сыграли, раздев до нага баш на баш с несчастной страной -
подонки дорвались до сыт-пирога - потомки маразма с клюкой,
а ты социальной тропинкой бреди: подайте соцминимум жрать,
пока эти лютые в кровь упыри не станут тебя добивать.

******

Я давно не живу в зиме – я навеки застрял в себе…
Я не видел зимы три дня, оказалось, что деся лет,
но она позвала меня, а меня в этом мире нет…
Я давно не живу в себе – я навеки застрял в зиме.

*******

На медный обруч кожу тура – овчинка вычинкою в щит!
Клеймён щит аббревиатурой эпохи невозвратных битв.
За что и как шла сечь – не вычесть, и не учесть всех ран и зол:
тут жила ярость, злобно бычась, здесь проливали чья-то кровь…

Какие нынче установки, ведь и сегодня всюду боль –
в раскладах рекогносцировки: разборки, ненависть, любовь!
В засаде адское призренье и нетерпимость до нуля,
и пуля-дура без сомненья отыщет где-нибудь меня…

15 февраля 2004 г.

******

Марш-мажорный фальшпол – лучезарный подкол: холод вешней весны, словно отблеск блесны
в Стиксе нового дня, где Харон мне родня. Время – лет прежних прах, я и сам вертопрах.
Интернет гонит спам – интердевочек хлам – аэробика чувств, наносной Златоуст,
снова отблеск блесны, воспарение в сны, вопрошение для… не-себя от себя.

Вот вам хрупкий сюжет прежде прожитых лет, вот вам, собственно, дол всех изведанных зол.
Ладно. Невидаль что ль прошлых лет карамболь, придыхательный пасс, ублажительный джаз,
ублажающий вдруг прошлых тасок испуг. Таски таскам – фальшпол, холод веет с икон:
обесточена вязь, и души ипостась перегажена днём – тем, в котором живём.

Я листаю дневник – это памяти крик, авуары души в человечьей глуши,
могендовида вязь… – Жизнь, – кричат, – удалась!.. Я же дико устал, словно выдержал шквал.
На душевный мой вой вызываю конвой, но уснул караул под пятой папских булл,
под пасхальный фокстрот не изъявленных нот, под сурдинку дождя… Ля-фа-фа, ля-фа-фа!

…Вызов на дом врача, сна творение вновь, оголтелости для… говорим за любовь.
Сам не волен с собой говорить от души, я как, старый мормон, дней латаю парик…
Эйфорический бред переходит в ноктюрн, прежде прожитых лет, прежде пролитых лун…
Дни зачатья любви и последствия дней собираются в сны – всё длинней и мудрей.

– Ты пиши, – понимай, что ты брешешь, мужик, – говорит невзначай мне мой старый дневник,
буквы сгрудились вряд, сжались строки в листы, а страницы горят и питают костры.
Но пытает порой нас изюминка-наст, по которому прём и бредём не-в-пролаз.
И скрипачка-изгой нам играет в ночи фа-диезный пароль си-бемольных кручин.

******

***Памяти Георгия Гонгадзе

Каждый день лотерея, каждый день лохотрон. Я, ребята, дурею, – лики плачут с икон.
Я, ребята, дурею, – среди белого дня пропадает Рассея – Украина моя!
Мизантропы и геи мир кромсают во всю, хоть они и умеют делать фак и попсу.
Хоть они и эстеты, хоть они и при всём, я ничуть не жалею, что при них – ни причём.

В обезбашенном царстве я не первый урод, я не лезу в траншеи по команде: "Вперёд!"
и в родном государстве я ни лох и ни фуц – просто сам себе царство без совковых кибуц.
И не верю в участье я факиров на час, в трехгрошового счастья полосатый матрас:
белых полос немного, в черных полосах – боль, а над всем назидает вечно голый король.

Голова Берлиоза… в Таращанском лесу, правят бал – мафиоза с третьим полом внизу,
и политик продажный с той же удалью мест… Берлиоз их застукал, – оттого не воскрес.
Не вошедшие в Лету, предают они свет, не от них ли в народе столько горя и бед?
Не вошедшие в святцы, предают они мир, над которым Чернобыль ещё впрок не остыл.

Их бесполость проститься – ну, придумали так, – станут бабы креститься, вдовий вывесив флаг,
мужикам и придуркам даден общий погост – взвоют бабы по-русски, голося во весь рост.
Но придурков, и геев, мужиков и вражат, от оргазмов дурея, снова будут рожать.
А вот с тем, чтобы роли – тут уж выберет жизнь, кому кровь да мозоли, кому – тухес держись!

Укорот всей державы не получиться, нет, потому что шакалов в ней отстрелят в дуплет,
потому что не "ПОЛОСТЬ", а бесстыдства ума в душах выела полость и восстала страна!

Май 2004 г.

******

Не стало ще одного героя Майдану. Гаджа Петро Миронович (13.07.1966 р.н.) родом із Рахова Закарпатської області.

Проживав у Києві. Не зважаючи на слабке здоров'я, був на майдані з перших днів, займався нічними чергуваннями, входив до 8-ої сотні. Під час подій під Верховною Радою наковтався газу. Товариші хотіли дати респіратор. Він сказав: "Беріть собі, а я і так хворий".

Зрештою в кінці лютого потрапив до лікарні. Майже місяць лікувався від газових опіків бронхів та легень. Кілька днів тому покинув лікарню, збирався до санаторію, але 22 березня помер.

У нього залишилася дружина Марина та 19-річний син Костянтин - студент. Ще є старенька мама Марія Миколаївна (1938 р.н.), яка мешкає у селі під Полтавою. Вона дуже активна - створювала майдан у своєму селі.

Ховатимуть Петра Мироновича 25 березня у Броварському районі. Прощання відбудеться на Майдані незалежності в Києві об 11:00.

Утром прошли похороны 103 бойца Небесной сотни. Я хочу, чтобы это увидели все....

В дальнем каменном Храмовье за пределами Земли
Бог сложил у изголовья все грядущие Дары.
В них миров - Исход и веды, всех энергий мегаблок,
а ещё эпохи кредо допущения в чертог....

Предначертаны дороги тем, кто в камеру проник.
Шабироны к ним не строги, шатхи грезят в этот миг.
Все грядущие культуры сжаты в хрупкое зерно.
В нём - молитвенные суры и свершений полотно.

Откровения и тризны, зов Отчизны, стылость дней,
Человеческие измы и величие людей.
Подле пепел, с тем, чтоб пришлый непременно осознал -
вызвать можно катаклизмы, если мир пойдет в развал.

А из пепла можно всяко только память возродить...
ПАМЯТЬ НЕ УХОДИТ ПРАХОМ - ЕСЛИ ВЕРИТЬ И ЛЮБИТЬ!

******

На майдане дембеля революции - в униформе, гарунами под срез.
Ну, а больше никакой контрибуции - кто не с нами - у того энурез!
Снова "кача", мужики с АКаэМами - грянул выстрел: грохнул трижды... Атас!
На разрядке левый выстрел над матами - черт не выдаст, а дурак не предаст...

Тело всплыло над руками товарищей - проплывает над Майданом в тиши -
над кровавым всенародным ристалищем вновь роняют на дорогу цветы...
Странно будничный дембель истории - мать-старушка разрывается ртом
Кто вас выдумал, лет крематориии - дембелями все мы в вечность уйдём....

******

Жульё, жульё... а рядом обезьяны жуют, жуют банананы и цветы...
Эгрегоры вчерашнего майдана уже давно в историю прошли...

Опять они обуты и одеты в нелепые напраслины из слов,
и строчками из прошлого Завета их обернули словно в ватный ком...

Теперь неважно - пал ли, взвыл протяжно - ты всё равно заранее обут!
Впросак попал - из-за чего - неважно - тебя здесь на заклание ведут!

Штрафные поднимают батальоны уже давно не собственно враги,
а новые мартышечьи колонны, которые без славы и любви!

в смешении вчерашнего оскала с последующим завтрашним: Даешь!
рождает вал невидимого шквала, в котором снова вызревает ложь...

******

Аспарагус, аппарель за собой влекут форель…
Вязнут зубы в сладком мясе, липнут губы – ноль на массе…
Древних келий вонь да прель зыбко выветрил апрель.

Шибануло резко в нос – половой салат принёс:
– Эй, гарсон, а где винцо? Помнишь, солнце в нём, кацо,
люк задраивало… В щель не попасть ему теперь.

А подлодка, та – на дне: взорван люк в подводной тьме,
сброшен ядерный балласт… Нет различий, рангов, каст,
нет живых и тех, кто пил и о братстве говорил…

Аспарагус да форель наплюют на аппарель…
Средь шпангоутов снуют, "Курск" по зёрнышку клюют.
Ни матрос, ни офицер не задраят люк теперь.

В разорвавшейся тиши писем больше не пиши…
Не строчи приказа: "Всплыть!" Аспарагусу не жить!
Да форель, и та помрёт в море вдовьих слёз и квот.
За спасение души радиатор заглуши!

Здесь реактор в бездне спит, тут же душ матросских скит,
тут же совесть спит, кацо, уноси своё винцо!..
Апорель заклинив вдруг, роковой замкнулся круг…
Аспарагус да форель гадят всласть на аппарель.

2001 г.

******

СКОРБЬ – РЕКВИУМ
письмо в Американское посольство в Украине – г. Киев 11 сентября 2001 г.

Я люблю Америку, в которую меня не впустили –
вчерашнего учителя с грошовой зарплатой…
"Не достоин!"– вписали в багровую книжицу-фишку.
Нет таких паспортин уже в мире –
их уже отменили, забыли –
только сердце болит.

Только в сердце изъян – от изъятых лет-зим
не прожитых в мире, о котором мечтал.
Их уже не вернуть на попятых…
Разве время искать виноватых?
Вышло время простить…

Я люблю Америку до боли, перешедшей в хронический спазм, –
две сердечные в тромбах мозоли
не дают мне уснуть всякий раз…
Вздох и выдох двух Близнецов,
оборвавшихся наземь…

Со смотрин в Поднебесье – не войти в сказку Фей, –
мне о них написали так много те,
кого допустила Америка…
Где сыскать их теперь?

Реформистов и брокеров, финансистов и полотёров,
электриков и лояров, пофигистов и пошляков,
программеров и игроков – мозговой центр
популяции аргонавтов: прибыли за руном
убыли без вины – не хранимые Богом…

Я люблю Америку по-простецки:
так любят друга, жену и дочь –
я – Америку, а меня – американцы,
так и оставшиеся моими согражданами…
Космополитами.

Но случилось… И на сердце – шок!
Страшное произошло…

Одинок и печален Манхеттен:
прежде он открывался разно
разнообразным судьбам землян,
а теперь он побит камнями,
переплетен со струнами тел,
лопнувших в одночасье,
о которых рыдают теперь
жёны и дети…

Люди этой страны и стран,
для которых была открыта,
запретившая въезд мой Америка.

Вместе с ней скорблю и рыдаю о погибших безвинно…

Чудаков не понять, ей Богу!
память их прощает великих. –
Можно быть великим и в малом –
на духовном фундаменте мира –
в том, что время уже не разрушит…

Я всегда ненавидел перочинные ножики.
Я их гнал из судьбы, боялся –
отвратительность их пугала
самого меня с раннего Детства.

Мне казалось, что всей вселенской боли –
они – шальная причина:
шантрапа, фашисты и бюргеры
их носили когда-то…

Я люблю Америку без ножей перочинных,
с не проходящей болью… Так любят мечту,
которой суждено сбыться…

Я хотел торговать там хот-догами
и улыбаться тем, кто меня, увы, не дождался,
потому что взлёт Близнецов нарушила ненависть злобно,
и над ними теперь парят лишь усопшие души…

Я бы им раздавал хот-доги,
невеликий в своих талантах,
будь бы они все живы сегодня –
гаранты моей лояльности Американскому флагу…

Я за них присягну тебе, Америка, завтра,
потому что они – во мне – те,
кто погиб 11 сентября 2001 года.

P.S. Реквием написан специально белым стихом для упрощения перевода на все языки мира… Русская ментальность, американская душа киевского космополита, безысходная нищета в Орияне – это и есть Веле Штылвелд – киевский русскоговорящий еврейский поэт. Таким и запомните меня в этом мире…

17 сентября 2003 г.

• Воскресенье... Про прибрежному нашему двору школьному стадиону бродит конопатенький третьеклашка и занудно гундосит: Кто будет играть в веселого гробовщика? кто будет играть в веселого гробовщика?... А это как?

В Киевском старинном средместье шинные мезансцены... Такой себе музейчик Мадам Тюссо под открытым небом. На Михайловской площади фигурки - две - бойцов евромайдановской самообороны в противогазах... гнали боевой газ иприт. Впервые в 1914 году, во Второй мировой - подзапретный, зато в бойне олигархов русских и украинских за Киев разрешен в полный рост... Вся Институтская (Героев Небесной сотни) в страшных мемориальных камнях с кладбищенскими псевдобронзовыми розами от козачества третьей и четырнадцатой сотни, от, от, от... Кто ещё будет играть в веселого гробовщика?

Кто кто... Конь в пальто... Гроздики уже пожухли... Редкие лампадки горят... Выбитые кирпичики сложены в торосы, у самого входа в Верхний зал Метро Крещатик из тех же камушков и гранитного обелиска сооружен постамент... На ступеньках майдана черные гранитные плиты с фамилиями невинно убиенных бойцов Небестой сотни... Кто ещё будет играть в веселого гробовщика...

Условная территория Майдана со всех сторон отгорожена шинными заграждениями. Из них же, изрезанных, сделаны высокие мусорные урны. Повсеместный сбор средств на убитых и раненных евромайдановцев, на сигареты или просто сигареты для круглосуточной охраны в бронежилетах, на которых пластиковые крестные ожерелья в Память о невинно убиенных ребятах из Небесной сотни... Кто ещё будет играть в веселого гробовщика?

Ком в горле, ком в сердце... А почти окаменевшие сердцами друзья, почти старики, говорят небрежно и лааского... А за кого воевать... Киев - это Русь, а не великая украинская нац. идея, как, впрочем, и не Московия.... Смотри проще... Коломыйского путину на гильйотину туда, януковича от путина на виселицу сюда, украину москве и всё успокоится... брат не будет убивать брата... Вроде не будет... Но сначала для братской любви выслать путину 150 гробов с зелеными человечками... И тут же помириться! И побрататься!! Но за каждого убитого украинца убить одного носителя идей великого пу... и на том успокоиться... Ну, кто ещё будет играть в веселого гробовщика?

КТО В ПАДЛУ ЕЩЁ В СУЧЬЮ МАТЬ ИГРАТЬ В ВЕСЕЛОГО ГРОБОВЩИКА всего восточного славянства... Ну, кто ещё, идиоты? Только, пожалуйста, ради великой братской дружбы 150 покойников Путину. И на том разойдемся... Если не переступим черты новых кармических глупостей... Кто ЕЩЁ БУДЕТ ИГРАТЬ В ВЕСЕЛОГО ГРОБОВЩИКА?

Молчат Штаты? Молчит Европа, а мы играем и боимся пройти по Институтской... Я иду и прикрываю собой жену на тихой размеренной улице Героев Небесной Сотни... Будьте вы прокляты путины, януковичи, ахметовы, коломойские, тимошенки и пинчуки! Оставьте мертвым хоронить своих мертвецов - живые думают о живых... КТО БУДЕТ ИГРАТЬ В ВЕСЕЛДОГО ГРОБОВЩИКА, хорьки мадагаскарские?

23 марта 2014 г.

*******
 
Планета Чёрных оракулов и золотистых каракулей, 
и полугорького пива – век бы здесь прожил счастливо, 
но по навету нездешнему сослан я жить на Троещину: 
сам себе клоун и кукольник, снов судия и палач, 
сам в себе выдавший к утренней с легких отчаянный плач… 

Сюда ссылают для исполнения кармических наказаний 
по предъявлению справок о бездеянии – 
в этом состав преступления, в этом и соль наказания…

– Эрл, нас сюда доставили ночью? 
– Здесь всегда ночь, Артеим!.. 
– Не надо меня опускать на свои нары, Эрл! 
– Ну почему же, сюда мы прибыли сами – всех прочих сожгли их собственные проступки… 
– Поступки, преступления – жизнь, Эрл, которой мы так и не прожили? 
– Проживем её здесь, Артеим, да ещё не как-нибудь – адово!.. 
– В этом и соль наказания… 

Деструкции века двадцатого упали на светлые головы, 
и подле страдальца распятого лютуют безродные вороны. 

А мы просыпаемся поутру, чай попив, без веры в Христа, 
вращая башкой во все стороны, не видим святые места. 

Они в наших мыслей расщелинах – их знать нам покуда не велено. 
Не ведомо нам, для чего храним в душе имя Его… 

И выпив на гривну "нескафию" мы вновь преклоняемся мафии. 

******

Звезды на погоны да кресты на грудь – спецэпикировка… Выборы не ждут! 
Стройся в батальоны – Барс, ОМОН, Титан… Снайперы готовы выполнить спецплан. 
Время диссидентов вышло и ушло, в море претендентов каждый гнёт своё. 
Всё они без крика не пройдут – забыть, а электорату мы закажем прыть. 

Пегая девчушка дробно ножкой бьёт… Не робей, подружка, узнаёт народ – 
ты на стадионах снайперским ружьём охраняешь папу, клан его и клёр. 
Дом Печати браво оцепил спецназ, – пан министр будет поучать всех нас… 
Звезды на погоны да кресты на грудь – пану президенту мы проторим путь! 

******

Снайпер Маша, снайпер Даша – это, право, горе наше! 
Защищают претендентов от духовных импотентов. 
В оцепленье Дом Печати – азы, буки, веди, яти… 
На плацдарме перед ним – батальонов сизый дым… 

Не для счастья, не для нег остановлен сказок бег. 
Так сказать, предподготовка – пан министр ходит ловко: 
убивает зайцев – двух – поднимает в хлопцах дух 
и страшит собой писак… Стыдно, парни – только так! 

В преддверии Оранжевой революции... 15.00 30 октября 2004 г. Инструктаж спецвойск МВД Украины был назидательно проведен в Доме печати. Своего зала, как видно, у руководства МВД нет. Придя за гонораром, снят лично на кадры теленовостей канала СТБ на фоне снайперов, спецребят и их командиров, вплоть до генерал-лейтенанта включительно... Стыдно, парни – только так!.. 

Большие условности маленьких сказок – так много подсказок для счастья и нег… 
И всё-таки рядом живут вне пролазке уставшие люди, седые как снег… 
Пустейшее дело – судьбе преклоненье, коль столько условностей в мире страстей, 
так много подсказок, но нет вдохновенье печалиться бедам в миру новостей. 

В каверне таверна, что вроде, не скверно, а в Доме печати ютиться спецназ. 
Наверно так надо, и может быть верно, но только министр сей уйти должен – враз! 
А что, во-вторых, – улыбаемся чуду,  проталине счастья в угрюмости дней. 
Не важно, кто смотрит на нас ото всюду, –  и прежде мы жили среди егерей. 

Неужто ль не думал никто и не ведал, что мы промолчим, как и прежде, страна, 
ан нет, время вышло гов@нным беседам – дай жить нам спокойно и славить тебя! 

******

В каверне таверны, что ничуть не скверно, что ничуть не жутко, как не говори, 
вызрела Говерла горя, бед и скверны, и теперь нельзя нам гору обойти. 
Выпили, но мало, плюнули, но редко, выбрались в разведку, но засада – бац! 
У подножья сказки коротко и метко каждого как в метку – расстреляла нас! 

От воздушных сказок душно и противно, потому что джагу знает идиот, 
а в каверне нашей гадит очень сильно власть родная наша на родной народ. 
И в воздушных сказках нам, ей Богу, тесно: рейтинги не чудо, подлость не в нови, 
хочется свободы, счастья повсеместно, чтоб без джага-джаги пироги пекли… 

Снайперам – казармы, юнкерам – погоны, ну а нам – законы, вроде бы и всё… 
Наводи в каверну крепки понтоны, президент народный, прочие – дерьмо! 


– Вот мы и прибыли, Эрл… Можно сказать, в ж@опу! 
– Ты всегда, Артеим, в ж@опе! А мне тебя вытаскивай… 
– Не надо меня, Эрл, ещё раз скажу, опускать на свои нары… 
– Нары у нас пока, Артеим, общие… 

30 октября - 8 ноября 2004 г. 

Анатолий Лемыш, Киев

КРЫМ. Теперь уже ностальгическое.
(Написано ДО этого года)

Ялта. Гурзуф. Симеиз. Ореанда.
Что ни созвучье - то выплеск таланта.
Что ни названье - то тысяча брызг:
Керчь. Кацивели. Форос. Кореиз.

Ялта - легчайшая пена морская,
Словно с бокала с шампанским стекая,…
Солнечным бликом легла у воды,
Вольно раскинув земные плоды.

Грозный Форос устремил свой фонарь
В сумерки Греции, в древнюю марь.

Звук Ореанда, увы, парфюмерен:
Приторен он, франтоват и манерен.

То ли названье коварное: Керчь!
Корчатся в нем и кручина, и смерч.

В слове Гурзуф - налетающий ветер,
Фыркают флаги и плещутся сети,
Гулкое эхо удвоило “у”,
Груди утесов держа на плаву.

Как целовалась волна в Кацивели!
Словно колхидские пели свирели!
Слаще “Шанели” шашлычный дымок,
Злато кефали струится у ног.

Или пьянящее слово Массандра:
Привкус магнолии и олеандра.
Жгучий, текучий настой янтаря
В винном, карминном ларце сентября.

А Коктебель почему-то созвучен
С крабами, с визгом рыбачьих уключин.
Тут литераторский люд колдовал.
Отсвет его - сердолик и опал.

Гаспра, Массандра, Мисхор, Симеиз...
В гору ль карабкаться, падать ли вниз,
Перебирая
шальные дары
Странного рая
по имени Крым.

******

• А этот цикл об одном только Коктебеле вызвал ненависть у крымских любителей поэзии, которых спонсировала РФ ещё в 2005-6 гг., когда он дважды посылался на конкурсы о Коктебеле… РФ-ненависть была патологической, мне просто не отвечали…. И так бывает, когда в к поэзии примешивают политику…  

Так что печатаю, как бы открывая мой Коктебель моим новым и старым читателям во всем мире заново… Не включены только стихи о нудистких пляжах Коктебеля. Теперь их уже точно не будет, если них по дальним бухтам солнечного Коктебеля будут  тупо и бестолково бродить сонные РФ-оккупанты, которые и прежде в 1942 г. при отходе из Крыма просто расстреляли из корабельных орудий приморские глинобитные сакли крымских татар. По историческим сведениям, хранимым в народе погибли 6 тысяч крымских татар и ещё 18 тысяч депортировали из одного только Коктебеля… Политики… РФ-политики…. Они привычно решают судьбы территорий, без оглядки на судьбы народов. Память о депортации 18 мая ежегодно отмечали в Коктебеле крымские татары, а 19 мая - болгары, армяне, греки…. В 2005 г. для Коктебеля этого времени был характерен Днепропетровский полк внутренних войск…. Он просто жил в количестве 2 тысяч человек во всех дом отдыхах и турбазах Планерского (Коктебеля) вплоть до открытия очередного курортного сезона. Обычно до 23 мая. Славянские народы не должны обманываться. В Крыму их не простили…. Не воевать сегодня россиянам с украинцами надо, а вместе с крымскими татарами, армянами и болгарами занятся созданием международных свободных экономических зон  прохеренного братьями-славянами крымского побережья и может быть когда-нибудь и воров и убийц местный народ если и не простит, то хоть чуточку подзабудет. К тому же исторически крымские татары выбрали для себя материковым союзником УКРАИНУ, с которой крымские татары были в военных союзах не одно и не два столетия… А на горизонте… Турция…. И огромный мусульманский мир, который не меньше независимой Украины оскорбила РФ. Я только поэт. Но и мне снился ядерный взрыв. И даже точка на карте, где он будет произведен по недомыслию и уже навсегда… Альтернативы мирной международной конференции по Крыму нет! Украина – хозяйский субъект по праву независимого единого унарного государства, а РФ привелигованый привлеченный субъект по устроительству Крыма в свободных зонах на равнее с ГРУЗИЕЙ, АРМЕНИЕЙ, АЗЕРБАЙДЖАНОМ И,,, ТУРЦИЕЙ! Только так…. Иначе гибель крымской Атлантиды в кратчайшие сроки просто очевидна! А уж до поэтов украмнского русскоязычья, то не спаивать их – киевлян и крымчан следует, а грандировать, дяди! Грандировать! Вбейте это слово в свои великодержавные бошки! ПжлстА! © Веле Штылвелд

*******

С ненавистью надо состязаться: ты ей – дуй, она тебе – в обратку,
ты ей говори: «Отчизна в дурке!», а она тебе – все яйца всмятку!
Смётка здесь такая – никакая: то ли ты приехал, то ли время,
у тебя в глазах печаль пылает, а у прохиндеев – в яйцах семя…

И они плодят печаль в снорови, и она от этого страдает,
потому что мучиться не в нови, только мук её не понимают…
Вот бы правду всю – не для бумажки, а для душ оторванных уродов…
Вот бы керосина ей на ляжки, чтоб срыгнула вопль под небосводом…

Ведь она и в бабьих одалисках – всяк бери и пользуй в имя Бога,
и в солдатских скорбных обелисках – был Афган, Чечня и в ад дорога…
Были миротворцы и засранцы, были командиры и плебеи… –
стыла боль – чеченцы и афганцы не прощали «мирные» затеи.

Но опять страна плодит уродов, потому что мир её юродив…
Шлемофоны и пилотки – прочь! Здесь хоронят совесть – не помочь…

*****

В стране уникально online – открытость до чертова писка.
Желаете мордой в дизайн? Так в этом же толика риска!
Дедок на базаре ворчит: – Обули всех, Господи, всуе…
Отсюда никто не бежит, поскольку всех напрочь разули…
Лишили и квот и ногтей в родимую землю вгрызаться,
но Родина всё же милей, коль можно в Крыму оторваться.

******

Вахтенные бухты сказочной страны, горы-крутогоры, отблеск старины.
Я читаю время в оттисках камней. Скалы, став мудрее, вышли на Бродвей…
Перешли в эпохи и сожгли мосты, к ангелам прощенья уронив персты.
Древние шайтаны прорубили свод в были-океаны черноморских вод
И прошли нежданно в сны грядущих дней, предсказав всеядно эру Водолей.

******

Гора Климентьева и Новый Коктебель – две точки сплина под один расчёт,
лагуны стохастическая гель – анклав всех синей голубых зигот.
Коньков накрышных бурый колчедан – иллюзия ста принцев и царей,
разъезд народов сопредельных стран – сонм генеральских и зэка кровей…

Татарский говор, русское: «А чё?»… Беззлобный мат точают мальчиши,
и вновь над бирюзою синих вод безмолвие разорванной тиши…
Ветра в ветровках вдаль ведут шторма от сопределов неба и земли –
ажурные над миром острова плывут в пределы утренней зари.

Над Коктебелем плавятся века, на постаментах взорванных штыри…
Пророчеств нет, кружится голова – пророки под магнолии ушли.
Балкон наш над магнолией парит, над ним плывут густые облака
вчерашних человеческих обид, причуд, минут, молитв течёт река…

Под разнотравьем невоспетых вед бредут народы, ведавшие степь,
ведущие по небу туч стада, прошедшие сквозь плевела и смерть.

******

Купажные вина, чужая вина, родник Кара Дага да горные тропы –
под конским каштаном коньячит тропа, которой когда-то бродили циклопы.
У каждого палица – та, что башку сшибает – где наскоро, где – вжик! по плечи –
когда проходимцам, когда и качку, когда и тому, кто весьма велеречив…

*******

Вечерний Коктебель – отрада для зевак: у трапов бродят взмыленные пони,
верблюдица в ражу из лужи пьёт первак, а девки пьют винище аки кони.
Для каждого своё, под каждого – аншлаг… Антрепренеры – ночи крысоловы
скликают пришлый люд на ночи кавардак в урочище лагуновой юдоли.

Детина лет шестидесяти тут – белесая и сытая скотина –
на картах Таро предначертит круг за тридцать гривен или за полтину…
Крылатый Муз предельно бородат – над Коктебелем он плывет терново,
из арфы струны выпадают в ад, а лира превращается в оковы…

Ванильный клей белесых облаков – во облацех поэт Волошин тщится
разрушит Коктебеля блудный стрём – то полуангел он, то полуптица…
Средь поднебесных облачных химер дано ему в отраду Провиденье,
вновь канет в Лету города обмер и выйдут киммерийцы в мир из пены

****

Я видел скипетр Бога, затерянный в горах, вела туда дорога на ветра парусах,
и запах разнотравий в себя превоплотив, на парусах Эола я в радуге уплыл
в щемящее двуречье меж небом и землёй, где с верой человечьей уверовал в покой.
Но только поднебесье не приняло меня из вечно быстротечной юдоли бытия.

Со старых площадей в забытые миры – затерянная длань шайтана или Бога…
На скутерах мечты средь квадрациклов дней неси меня скорей, волшебная пирога!
Я лысый ирокез свой изредка стригу, глотаю каптопрез и думаю о вечном…
Куда не посмотри – пироги наяву –  заплыв минувших лет в грядущее, конечно.

В столешнице стола наития храню, а по судьбе бреду где в постолах, где босо,
и только Кара Даг зияет наверху, и только Коктебель в миры глядит раскосо…

Приморский бульвар средь тенистых аллей давно уже отдан на откуп эпохам,
разрезан на части дисконтами дней, разорван, разобран на мелкие крохи…
Дворцы и палаты отдали концы и их заменили этажки скворечен –
в них всяк по себе – старики и юнцы… Нет города – здесь Вавилон человечий!

******

Коктебель, мгновений вспышки, словно солнечные пышки,
горы яркою подковой – вот вам облик вечно новый.
Вот вам солнечные пятна – то, что каждому приятно
и понятно без подтекста – в Коктебеле счастью тесно!

Шимпанзе по кличке Филя разрыдался у фонтана –
он артист кровей манерных и великий пофигист…
Рёв на площади гранитной возле старого платана,
раскричался: «Баста, братцы, я устал как банный лист!

Целый день меня по пляжам протаскали на работу,
чтоб снимался, улыбался, обнимал и целовал…
Вот под вечер и сорвался, худо мне по бене ботать,
перед теми, кто и сами – кто гиббон, кто Буцефал…

Скалят зубы, тычут пальцем, строят жуткие гримасы…
В джунглях их сожрал бы некто полосато-не-святой…
Оттого я и сорвался – надоело мне работать.
Я устал вам улыбаться как последний муромой!»

Поза, вспышка –бац! – гримаса – люди точно идиоты…
Видно, им сорвало крышу: море, солнце, Коктебель…
Площадь Кинаха под вечер из украденных гранитов
освещает низость нравов нестоличных площадей.

Сей гранит легко украден со столичного Майдана.
Кто ещё не знал об этом, пусть узнает и поймёт
блеск и пошлость «коктебельных» прошлых мэров-уркоганов,
мира пришлого химеры Коктебель переживёт.

С шимпанзе в обнимку сняться приезжают киевляне –
на уже знакомых плитах неуверенно стоят…
То ли камни вырвал Киев, то их втихую сняли
во дворцы трудяг чиновных – Коктебель не виноват.

В разворованной столице прежде ждали коммунизма,
не дождались и убрались – всяк в свой «Новый Коктебель»,
тот, что проданный в Россию, а украинцам достались
мертвый абрис Тихой бухты, пирсов вырванных коктейль.

Красть приехали и море – шимпанзе рыдает: «Горе!»

******

Приморский маскарад, а проще – выпускной. Глиссируя, впорхают три мадонны.
Все прочие не в счёт – их праздник колдовской приветствуют папашки и матроны.
Средь тисовых аллей втекает маскарад на шум приморский улицы весёлой,
Все прочие не в счёт. Стартует школьный бал, азартно увлекая весь посёлок…

Востребованный эль реликтовых аллей, жужжащий старый парк под музыку цикад,
заоблачный Орфей – хранитель юных фей играет в небесах на солнечных лучах…
Здесь, как везде, юнцы мудрее стариков, и жалко мужиков, что без толку уйдут –
у всякого своя подгнившая душа, на гномоне судеб извечный неуют…

Три шага от мечты и тут же масса дел, куда не погляди – в расход идут друзья,
как много в жизни схем, но их прожить нельзя, поскольку для себя иной земной удел…
Три шага от себя… В трёх милях от тоски срывают якоря ажурные мазки
с волшебного холста… И подпись: Коктебель.

******

Спрячь себе на память Коктебеля память, не булыжник пришлый – в-зелень-сердалик.
Нынче он, что книжник – прошлого облыжник, оттого-то сердце памяти болит…

На морском прибрежье балаганчик прежний, плюс к тому прибавить: каждому – своё…
Шаурма и пиво, плов и чебуреки, хна для татуажа и вина хмельё…

Спрячь в себя на память, всё, что жизнь не ранит, пришлого верблюда, остов корабля,
катерок попсовый, Кара Даг зелёный – призрачную сказку нынешнего дня.

******

Кизил цвётёт привычно в январе, а в мае в мире властвует гроза
Над Синегорьем в огненной петле танцует золотая пектораль.

По горным тропам отступает прочь по склоном Кара Дага новый сад,
в котором шаурме зеленой в точь дарует время жар хламидных вант.

Реликтовое время на часах, реликтовые бухты и цветы,
реликтовый миляга Кара Даг над Синегорьем – с будущим на ты…
Он с Коктебелем солнечным – на ты!

******

Контра требует на чай горячительный – ты ей, контре, отвечай поучительно….
- Шла бы, контра, ты домой к ёхан-матери, а иначе уплывешь чмом на катере!
Контра требует шмонать обескровленных – им и в Бога не понять чувства Родины,
Им давно уже пора лечь под вишнями, там где кирш уже хлебать будет к лишнему.

Контра тянется назад на попятную, шла бы, контра, ты хлебать воду мятную,
На баланду бы тебя, контра сучья, запустила якоря в сухолучье…
Чтобы более не в жисть не гундосила, мы тебя испепелим – нет вопроса в том!
Мародеров закатаем в асфальт лицом, потому что страна защитит свой дом!

Ахиллесова пята революции – это грязной шантрапе контрибуции.
Нет проблем, пора крушить мародерище – губы меньше топорщи дней позорище!

******

Александр Пасховер Гуляли сегодня по Крещатику с Элей (моя жена, товарищ и брат, в смысле сестра). Революция вроде бы и закончилась, а вроде как бы перешла в стадию контрреволюции. Я в этом не очень разбираюсь, но контры в центре любимой столицы полно. Один из них попросил у меня две грн на билет домой в Ровенскую область. С превеликим удовольствием дал 5 грн. Он тут же попросил удвоить транш. Но к этому моменту я уже учуял запах дешевого алкоголя из его громкоговорителя и прекратил торг.

Картинка печальная. По центральным улицам Киева ходят иллюстрации к труду Дарвина - Происхождение видов. (Обезьяны уже подали протест в ООН требуя опровержения что эти прямомочащиеся в подворотнях Киева их потомки). Простите ребята, я сейчас кого-то обижу. Но уже нет никакой целесообразности в этой палаточной антисанитарии. Далее выскажется мой любимый поэт Игорь Иртеньев:


Народ. Вход-выход

Когда я вышел из народа, мне было двадцать с чем-то лет.
Оставлен напрочь без ухода, небрит, нечесан, неодет,
Я по стране родной скитался пешком, голодный и худой,
Сухою корочкой питался, сырою запивал водой.

Но годы шли, летели годы, короче, где-то через год,
Наевшись досыта свободы, решил я вновь войти в народ.
Ему я в пояс поклонился, как пионеры Ильичу:
Прости, народ, я утомился и снова быть в тебе хочу.

Прими меня в свои объятья, в свои холщовые порты,
Готов за это целовать я тебя, куда укажешь ты.
Прости мне прежние метанья, мои рефлексии прости,
Прости фигурное катанье на трудовом своем пути.

Ты дан навеки мне от Бога, ты мой навеки господин.
Таких, как я, довольно много, таких, как ты, — всего один.
Кто есть поэт? Невольник чести. Кто есть народ? Герой труда.
Давай шагать с тобою вместе по жизни раз и навсегда.

Так я стенал, исполнен муки, в дорожной ползая пыли,
И, видно, пламенные звуки куда положено дошли.
Внезапно распахнулись двери с табличкой „Enter“ т. е. „Вход“,
И я, глазам своим не веря, увидел собственно народ.

Он мне совсем не показался, хоть дело было ясным днем,
Он как-то сильно не вязался с расхожим мнением о нем.
Он не был сущим и грядущим в сиянье белоснежных крыл,
Зато он был довольно пьющим и вороватым сильно был.

Я ослеплен был идеалом, я в облаках всю жизнь витал,
А он был занят черным налом и Цицерона не читал.
Он не спешил в мои объятья, и тут я понял, что народ
Есть виртуальное понятье, фантазии поэта плод.

И понял я, что мне природа его по-прежнему чужда,
И вновь я вышел из народа, чтоб не вернуться никогда.

******

Евгений Морин Симптомы весеннего обострения у пользователей (из эмпирических наблюдений) пользователей укронета:

- Симптом «Ааа мы все умрем»: до Днепра 4 часа на танках из Ростова, 30 минут на вертолетах из Белгророда, целый день на собачьей упряжке из Курска, а если вплавь через Керченский пролив, так вообще!!! Хорошо, хоть бомбоубежище рядом, успеть бы соли и спичек докупить…

- Симптом «Не за это стояли»: почему Юлька не на коляске? Не за это мы на Майдане стояли! Почему Турчинов лысый? Не за это мы на Майдане стояли! Неужели Коломойский сволочь? Не за это мы на Майдане стояли! С какой это стати Яценюк в Америку едет? Не за это мы на Майдане стояли! Причем, активнее всего не за это стояли те, кто вообще нигде не стоял.

- Симптом «Все просрали»: Майдан сливают, Крым уплывает, гипс снимают, клиент уезжает. Тщетно все, нас обманули, всех разводят, никогда больше радость не коснется наших истерзанных душ. Кругом одни враги. Предатели среди нас. Вон даже Филатов паркуется как мудак, вместо того, чтобы пахнуть розами!

- Симптом «А вот я бы»: непорядок, почему у Украины до сих пор нет ядерной бомбы? Немедленно вступить в НАТО и ЕС. Переименовать все улицы, раздать всем оружие, переписать Конституцию и соткать из воздуха многомиллионную армию. Всех уволить, всех назначить, всех арестовать и всех выпустить. Сейчас. Сегодня. Сию секунду.

У самых запущенных пациентов наблюдаются все вышеперечисленные симптомы. Зайки, например, особо подвержены ааа-мы-все-умремирательству. А какой вид паники выбираешь ты?

******